» » Папа, умер Дед Мороз (1991)

Папа, умер Дед Мороз (1991)

В подвале странная пара — дедушка и мальчик расставляют петли-ловушки, чтобы поймать-повесить человека-добычу. В это же самое время ученый-биолог устремляется в деревню к двоюродному брату, чтобы закончить рассказ о мыши бурозубке. Но ему так и не пришлось подумать о работе, поскольку странное поведение здешних обитателей притягивает его внимание. Каждый из них одержим маниакальными идеями, мистическими по своей сути. Они насильно пополняют ряды себе подобных новыми членами, деформируя их психику через вовлечение в различного рода садомазохистские акты...

Этот фильм доступен для просмотра на Айпад, Айфон и Андроид устройствах.

Смотреть онлайн Папа, умер Дед Мороз (1991) в хорошем качестве


Сны, Милорд, я видел сны, Милорд
Всего лишь сны 
Дурные сны (с)


Принять как данность — отсутствие. Принять конец — за точку отсчета. Не думать, не выбирать. Смерть — как единственный исход. Никаких оттенков и полутонов. Контрастность, подкрученная до максимума. Черный и белый, и больше никаких вариантов. Точка сборки, сдвинутая до нуля и ниже. Герметичность, не позволяющая делать самовольных ходов. Насилие — как избавление от ответственности за себя и ближнего. Деформация нормы. Норма — как перверсия. Смерть — как прощение виновному. Как исцеление. Жизнь — как патология.

Отсутствие выбора — как абсолютная свобода. Удавка в подвале — выход и решение. Натолкнуться глазами и в мгновение понять что именно нужно делать. Без вопроса «Зачем?». Рефлекторно и инстинктивно, на уровне шестого чувства принять смерть, как дар. Шаг и сдавленное горло леской, желанная асфиксия. «Поцелуй меня, дедушка» как «Прости меня, Господи». Но Господа здесь нет и никогда не будет, потому что он дал бы человечеству выбор, как нет и Дьявола по той же причине. Вариации запрещены. Черный и белый как единый цвет. И смерть не оппонирует жизни, извращение не оппонирует норме, боль не оппонирует любви, а сливается в единый организм. Молча и покорно. Бессмысленно и спокойно. Отдается, как то самое перекатывающееся тело, на которое не нужно обращать внимание. Жизнь — движение и понятно куда и к чему, вопрос во времени, которого нет. Времени, как несуществующей величины, порождения мозга, иллюзии секундного движения в кварцевом гробу на левом запястье.

Угольный, черно-белый мир Юфита не терпит натужных смысловых препараций и долгих мыслей. Это преступление даже не против Создателя новой вселенной из боли, насилия и угнетения, с запахом разлагающегося тела и сырой земли, но против себя самого. Иначе из некрореализма отобьется чистый реализм — идеальный советский социальный стафф. И разлагающееся тело превратится в политический отпечаток, подпись, сургучевую печать на деревенской земле, как на листе договора. И общая деструкция, эстетика деградации сверкнет вместо идеального черного — претенциозным алым. Всплывет раздутым утопленником с самого дна мутной воды Алексей Константинович, пораженный колом социальной неверности в жизненно важный орган. И весь пульсирующий болью и обречением натюрморт, должный читаться именно как «Nature Morte» в оригинальном понимании. Наполненный абсолютным делирием, который затягивает в себя любого, которого найдет на своем пути, порабощая в свои плотные сети безумия, врезающиеся в кожу до невыносимой боли. Безумия, выверенного до миллиметра, качнется в сторону этнографических реалий с координатами 60° 00 с. ш. и 100° 00 в. д., навсегда погребя под собой все прочие смыслы. Здесь все не так, как должно быть. И нет исхода, терпи.

Поэтому стоит молчать, оставшись в вакуумной системе, стремящейся со скоростью света в единственный пункт, к единственному выходу. Вскоре похолодает и все существующие и вновь прибывшие знают заранее, когда придет холод. В подвале будет пахнуть сыростью и кровью. В маленьких комнатах семенной жидкостью и безразличием к собственной эякуляции и произведенному процессу соития. В детской — бессмысленным убийством и секундным раскаянием, моментально сменившимся апатией к случившемуся. И общим, общим безразличием, смешанным с надеждой на избавление. В недвижимых зрачках отразится счастье, неведомое до сих пор. И главным кадром, отражающим самое важное, будет ребенок, лежащий на рельсах в ожидании поезда, который со скрежетом проедет по его горлу, перемолов кости и позвонки. Ребенок, благостно ожидающий прощения за жизнь и потерянное на нее несуществующее время. Ребенок, откидывающий голову в безмятежном спокойствии, смиренно, умиротворенно, преисполненный надежды на избавление от любых мучений, в ожидании великого, спасительного, избавительного, единственно важного падения в бездну вечного сна. Который на этот раз уже не будет кошмарным.